Женщина-легенда антифашистской борьбы, человек, сознательно отказавшийся от благополучной жизни «самого блестящего журналиста Германии» и ушедший в подполье, чтобы отдать жизнь за свои идеалы, — Ульрика Майнхоф проделала именно такой путь: от неприятия фашизма, войны и насилия в сочетании с наивной верой в «демократизм» капиталистического государства к пониманию, что это государство — криптофашистское, что оно вынашивает в себе фашизм.

Баадера-Майнхоф РАФ

 


От протеста к сопротивлению

Ульрика Мария Майнхоф

«Протест — это когда я заявляю: то-то и то-то меня не устраивает. Сопротивление — это когда я делаю так, чтобы то, что меня не устраивает, прекратило существование. Протест — это когда я заявляю: всё, я в этом больше не участвую. Сопротивление — это когда я делаю так, чтобы и все остальные тоже в этом не участвовали». Приблизительно так — дословно не помню — говорил на конференции по Вьетнаму в феврале этого года в [Западном] Берлине один чернокожий американец, представитель движения «Black Power» [1].

Ульрика Мария Майнхоф

Студенты вовсе не «устраивают восстание», они учатся сопротивляться. Да, полетели камни, да, разлетелись вдребезги стекла в здании концерна Шпрингера в [Западном] Берлине. Запылали машины, были захвачены водометы, пострадала одна из редакций «Бильд цайтунг», были проткнуты шины, парализовано транспортное сообщение, опрокинуты грузовики [2], прорваны цепи полиции — да, было применено насилие, физическое насилие. Выходу шпрингеровской прессы, несмотря на это, помешать не удалось, уличное движение было восстановлено через несколько часов [3]. За оконные стекла заплатит страховая компания. Вместо сожженных грузовиков выедут другие. Поголовье полицейских водометов не уменьшится, как не будет недостатка и в резиновых дубинках. Значит, все, что случилось, может повториться вновь: шпрингеровская пресса может и дальше продолжать свою кампанию оголтелой травли, Клаус Шутц [4] может и дальше призывать к тому, чтобы «посмотреть этим субъектам [5] в лицо» и — будем последовательны — врезать по ним (как это уже было 21 февраля [6]), а в конечном итоге — стрелять.

Протест — это когда я заявляю: то-то и то-то меня не устраивает. Сопротивление — это когда я делаю так, чтобы то, что меня не устраивает, прекратило существование.

Граница между словесным протестом и физическим сопротивлением была пройдена во время демонстраций в связи с покушением на Руди Дучке в пасхальные дни — впервые в массовом порядке, а не отдельными личностями, в течение нескольких дней и повсеместно, а не только в [Западном] Берлине, на практике, а не символически. После 2 июня жгли газеты Шпрингера — теперь пытаются блокировать их доставку. 2 июня бросали только помидоры и тухлые яйца — теперь бросают камни. В феврале был показан веселый и смешной фильм о том, как делать «коктейль Молотова»[7] — теперь бутылки с коктейлем действительно заполыхали. Граница между протестом и сопротивлением была пройдена — но пройдена неэффективно. И все же то, что случилось, может повториться: соотношение сил не изменилось. Сопротивляться научились. Но позиции власти захвачены не были. Так можно ли поэтому назвать все произошедшее бессмысленным, шапкозакидательским, террористическим, аполитичным, бессильным насилием?

Давайте поставим точки над «i». Чего хочет политическая власть? Та власть, что осуждает бросающих камни демонстрантов и поджоги, но не оголтелую шпрингеровскую пропаганду, не бомбардировки Вьетнама, не террор в Иране, не пытки в ЮАР. Так власть, которая может — по закону — экспроприировать Шпрингера, но вместо этого создает «большую коалицию». Та власть, которая может в СМИ рассказать правду о газетах «Бильд» и «Берлинер цайтунг», но вместо этого распространяет ложь о студентах. Та власть, что лицемерно осуждает насилие и привержена «двойному стандарту», что стремится именно к тому, чего мы, вышедшие в эти дни на улицы — с камнями и без камней — вовсе не хотим: навязать нам судьбу бессильных, лишенных самостоятельности масс, навязать нам роль никому не страшной оппозиции, навязать нам демократические игры в песочнице как нашу судьбу. А если дело примет серьезный оборот — чрезвычайное положение.

Джонсон, который объявил Мартина Лютера Кинга национальным героем[8], Кизингер, который выразил по телефону соболезнование в связи с покушением на Дучке — оба они представители системы насилия, системы, против которой выступали и Кинг, и Дучке, системы насилия, которая породила и Шпрингера, и войну во Вьетнаме. Поэтому ни у Джонсона, ни у Кизингера нет ни морального, ни политического права осуждать сопротивление студентов.

Вновь ставим точки над «i». Документально доказано, что у нас не просто кто-то кого-то расстрелял среди бела дня[9], а что протест интеллигенции против оглупления масс был серьезно изучен и осмыслен концерном Шпрингера — и концерн принял меры, чтобы провозгласить тех, кто выступает против [его] кампании оглупления, людьми, выступающими против бога, и вообще субъектами, которые якобы всегда против всего. Документально доказано, что бюргерская фирма «Обычаи & Хорошие манеры» — это кандалы и что эти кандалы могут и должны быть разбиты, если кандальников начинают избивать и расстреливать. Документально доказано, что в этой стране еще есть люди, которые не только втайне не поддерживают и осуждают террор и насилие, но готовы рискнуть сказать это открыто и не дают себя запугать, то есть что есть люди, способные сопротивляться и показать всем, что так, как прежде, продолжаться не может. Документально доказано, что пропаганда смерти общественно опасна, и поэтому в обществе нашлись силы, готовые не идти на заклание. Документально доказано, что человеческая жизнь стоит гораздо больше оконных стекол и машин — как грузовиков концерна Шпрингера, так и автомобилей демонстрантов, разбитых и искореженных полицией во время акции снятия блокады со здания издательства Шпрингера в [Западном] Берлине. Документально доказано, что в обществе наконец появились силы, готовые не только называть невыносимое невыносимым, но и организовывать процесс разоружения Шпрингера и его прислужников.

Итак, было продемонстрировано, что в нашем распоряжении есть и другие средства, более эффективные, нежели те, что доказали свою несостоятельность (я имею в виду демонстрации, протесты, слушание дела Шпрингера[10] и т.п.), раз не смогли предотвратить покушение на Руди Дучке. Итак, поскольку кандалы фирмы «Покой & Порядок» уже разорваны [самой властью], мы можем и должны начать новую дискуссию о насилии и ответном насилии. Ответное насилие в той форме, в какой оно практиковалось в пасхальные дни, не подходит для того, чтобы вызвать симпатии [оппозиционных сил], чтобы привлечь на сторону внепарламентской оппозиции запуганных правительственным насилием либералов. Ответное насилие должно превратиться в такое насилие, которое соразмерно полицейскому насилию, в такое насилие, в котором продуманный расчет заменит бессильную ярость, такое насилие, которое на использование полиции в качестве вооруженной, военной силы тоже ответит вооруженными, военными средствами.

Истеблишмент, «правящую верхушку» нужно принудить к переговорам с Руди – так, чтобы правительство, парламентские партии и союзы [предпринимателей] поняли: сейчас есть один-единственный способ сохранить их любимую фирму «Покой & Порядок» — экспроприировать Шпрингера.

Шутки кончились.

«Протест — это когда я заявляю: то-то и то-то меня не устраивает. Сопротивление — это когда я делаю так, чтобы то, что меня не устраивает, прекратило существование».

Комментарии научного редактора

[1] «Black Power» — не движение (и тем более не организация), а лозунг, побуждавший в 60-е гг. чернокожую общину США признать свое достоинство, обрести уверенность и смелость отстаивать свои интересы (если надо — силой). На русский обычно переводится как «Власть — черным!» (или «Черная власть»), что искажает смысл понятия (т.к. оно лишено «черного национализма»); «Power» в 60-е гг. в языке радикальной оппозиции в США означало спокойную уверенность в своей правоте и силе — в противостоянии с истеблишментом (отсюда «Flower Power» у хиппи, «Women’s Power» у феминисток и т.д.).

[2] Развозившие отпечатанный тираж шпрингеровских газет.

[3] У. Майнхоф пишет о массовых студенческих беспорядках, вспыхнувших в Западном Берлине и во многих городах ФРГ после сообщения о покушении на Р. Дучке. Поскольку именно концерн А. Шпригнера был подстрекателем этого покушения, он стал основным объектом нападений студентов, во многих местах были предприняты попытки парализовать доставку шпрингеровских газет.

[4] Клаус Шутц — в то время правящий бургомистр Западного Берлина.

[5] Протестующим студентам.

[6] В феврале 1968 г. в Западном Берлине в помещениях Технического университета проходила Международная конференция по Вьетнаму, завершившаяся 12-тысячной антивоенной демонстрацией протеста, в которой участвовали и все иностранные делегации. Хотя Сенат Западного Берлина запретил демонстрацию, власти побоялись разогнать демонстрантов из опасения международного скандала. Однако 21 февраля концерн Шпрингера (весь февраль нагнетавший погромные настроения), Сенат Западного Берлина и ОНП организовали контрдемонстрацию, участники которой безнаказанно отлавливали на улицах и зверски избивали студентов, профессоров, журналистов и вообще длинноволосую молодежь. Эти события получили название «Один день вернувшегося нацизма».

[7] Учебный фильм Хольгера Майнса, в будущем — городского партизана, члена РАФ, погибшего в тюрьме в результате голодовки протеста.

[8] После убийства М.Л. Кинга 4 апреля 1968 г.

[9] Речь идет о покушении на Р. Дучке.

[10] Общественные слушания дела Шпрингера (общественный суд над Шпрингером и его концерном) были запланированы в феврале 1968 г. ССНС и другими студенческими организациями. На слушаниях предполагалось разоблачить методы пропаганды шпрингеровской прессы, насаждение ею атмосферы ненависти, клеветы, насилия и разоблачить шпрингеровскую стратегию оглупления обывателя. Слушания были сорваны погромной манифестацией 21 февраля и последующей травлей студентов в Западном Берлине.


Партизаны RAF в самом сердце Европы

Шестьдесят седьмой год, Западный Берлин. Журналистка Ульрика Майнхоф (Гедек) пишет многословные статьи про острый кризис либерализма и с квадратными глазами наблюдает за тем, как полиция жестоко разгоняет митинги и марши антифашистов, коммунистов и анархистов. В то же время её муж пялится с посторонней девицей, а двое молодых людей, которым в итоге вместе с Ульрикой Майнхоф предстоит войти в историю, заняты несколько другими вещами: политически подкованная умница со сталью во взгляде Гудрун Энслин (Вокалек) и обаяшка с повадками психопата Андреас Баадер (Бляйбтрой) делают зажигательную бомбу, подпалившую как ненавистный буржуазный универмаг в буквальном смысле, так и всю Германию в метафорическом.

Что будет дальше, знают все, кто хоть раз слышал про «Фракцию Красной Армии» — поколение двадцатилетних, читающих Маркузе и Мао Цзэдуна и хорошо ладящих с автоматическим оружием сумело очень больно укусить немецкое государство: ограбления, взрывы, похищения и убийства чиновников, поставленные практически на конвейер – по сути, партизанская война в сердце Европы, революция рядом, революция здесь. И несмотря на, мягко говоря, неоднозначность темы, было большой ошибкой не снять на таком шикарном материале кино.

Что, собственно, и сделал Ули Эдель с размахом на два с половиной часа, бюджетом в 20 миллионов евро и основным актерским составом современного немецкого кинематографа. Все вехи истории RAF изложены скурпулёзно и без лишних заигрываний с романтизацией террора.

Отрывок из фильма «Комплекс Баадера-Майнхоф»

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *