Известный российский историк, профессор Алексей Ильич Миллер посетил Кишинёв и рассказал о культуре исторической памяти в Европе. Его публичная лекция прошла с аншлагом в Библиотеке цивилизаций им. Марка Блока. 

Известно, что людям науки с российским паспортом не так просто попасть в Молдавию — без специальных согласований многим гражданам Российской Федерации грозит от ворот поворот. В этот раз раз обошлось. После пристальной и долгой-предолгой проверки Алексея Миллера всё-таки впустили в Молдову.

Алексей Миллер в Библиотеке цивилизаций
Алексей Ильич Миллер в Библиотеке цивилизаций им. Марка Блока.

Перед началом лекции, в непринужденно-торжественной обстановке, был подписан Меморандум о сотрудничестве между Центром культурной памяти и символической политики Европейского университета Санкт-Петербурга (А. И. Миллер) и Высшей Антропологической Школой Кишинёва (М. Е. Ткачук).

Как обычно происходит в Библиотеке цивилизаций, лекция вызвала не только большой интерес, но и спровоцировала интересную дискуссию, в ходе которой часть аудитории по некоторым вопросам заметно разделилась. И если появление откровенно имперского лагеря вполне объяснимо молдавской политической спецификой, то вот присутствие сторонников российских либералов стало некоторой неожиданностью. Ни первые, ни вторые не были готовы согласиться с рядом тезисов, озвученных профессором. Впрочем, это всего лишь крайности, характерные не только для Молдавии, но и для современного мира в целом. Как раз об этом и говорил Алексей Ильич. Отвечая на один из множества вопросов, он подчеркнул: 

— В мире возобладала антагонистическая культура памяти. И она останется с нами ещё надолго. Насколько? Не понятно. Историки могут это изменить? Не могут… В чём роль, функция нормального человека в этой ситуации? Почему мы подписываем это соглашение (Меморандум о сотрудничестве между Европейским университетом СПб и ВАШ- «Д.») — потому что мы, с Марком Евгеньевичем, примерно одинаково понимаем, что можно делать. Нужно сохранять хоть какие-то площадки, на которых нормальные люди могут не в антагонистическом режиме поговорить о таких вещах… Нужны площадки, на которых люди смогут продолжить нормально друг с другом разговаривать. Потому что мы видим, как эти площадки, эти каналы целенаправленно уничтожаются на наших глазах… — высказал мнение профессор А. И. Миллер.

После двух с половиной часов лекции и ответов на вопросы организатор мероприятия Марк Евгеньевич Ткачук предложил подвести черту и тепло поблагодарив лектора отметил, что в зале явно не все согласны с некоторыми постулатами Алексея Ильича, что придаёт особый смысл таким встречам. Тема не исчерпана и дискуссия может быть продолжена.

 

Из выступления Алексея Ильича Миллера в кишинёвской Библиотеке цивилизаций им. Марка Блока:

«…В конце 80-х и начале 90-х был большой интерес к истории.  Тогда считалось, что историей надо заниматься для того, чтобы прояснить какие-то раннее замалчиваемые или плохо освещенные вещи. И прояснив это, как бы помириться и начать жить заново. В некотором смысле это настроение было созвучно той культуре памяти, которая тогда доминировала в старой Европе — в Европейском Союзе.

Эта культура памяти, которую исследователи сегодня называют космополитичной культурой памяти, опиралась на идею, что мы должны через память о каком-то очень травматичном или постыдном прошлом стать лучше и осознать ценность своего объединения, кооперации мира. Для Европы ключевую роль в этом играла история холокоста.

Что должно было произойти с историей холокоста, чтобы она выполняла эту функцию? Для этого надо было понять во всей Европе, что евреи были убиты во времена холокоста не только немцами… Это заняло очень много времени. Если посмотрим на Францию, то официальное признание в том, что французы участвовали в холокосте было сделано Жаком Шираком в 1995 году. Фотографии, где депортируют евреев и где немцам помогают <французы>, были известны намного раньше, но люди смотрели на это и не видели…

В общем-то этот процесс узнавания и понимания своего собственного соучастия и своей собственной вины был характерен практически для всех стран старой Европы. Это имело важные последствия. Если у нас в центре нашей памяти стоит холокост, за который мы все вместе несём ответственность, то тогда, в переносном смысле, можно сказать, что место главной жертвы занято. То есть строить свои собственные национальные нарративы с фокусом, что мы — самые главные жертвы, просто не получается в этой ситуации.

Понятно, что эти достижения, эта космополитичная культура памяти, которая предполагала, что французы и немцы, которые в течение очень длительного времени считали друг друга врагами, напишут вместе единый учебник истории и он снимет противоречия, об этом можно говорить в рамках такого космополитичного, не конфликтного подхода — это всё существовало в Европе в то время, когда она была очень успешной. Европа была богатая, Европа росла экономически. Европа говорила о мягкой силе как о некой альтернативе грубой силе сверхдержав. И было такое ощущение, что эта Европа будет расширять своё влияние и все как бы обратятся в эту новую веру.

Потом наступил крах Советского Союза. В этой Европе, <в Восточной>, тоже была эта тенденция выяснить что-то непроговоренное и зажить счастливо, но тут начали возникать проблемы. В том числе и на столкновении восточно-европейской и западно-европейской культур памяти. Потому что примерно половина евреев, погибших при холокосте, не погибли в Аушвице, не погибли в этой системе индустриального уничтожения евреев, а погибли в Восточной Европе, были убиты на месте…

В этом регионе было очень широкое участие местного населения в этой истории. При этом в некоторых странах те люди, которые участвовали в холокосте, затем участвовали в сопротивлении советской власти… И с точки зрения местных нарративов, они были национальными героями. Произошло столкновение обретших независимость восточно-европейских государств со старой европейской культурой памяти и со старой европейской структурой видения прошлого XX века. Пока эти страны стучались в дверь ЕС, они действовали более или менее, по крайней мере внешне, но на самом деле это вовсе не означало принятие этой культуры памяти. Как только эти страны вступили в ЕС, ситуация изменилась. При чём она менялась в результате сознательных усилий политических элит этих стран…»